Тема :
Александр Матюхин 21.10.2015

Мне просто не нравится тратить лишние минуты. Может быть, для вас жизнь — это нечто эфемерное и гипотетически бесконечное, но я так не считаю. Моя жизнь состоит из минут. И они, знаете ли, очень быстро уходят. Особенно когда не умеешь адекватно ими распоряжаться.

Мой отец пропил двухкомнатную квартиру: он не мог контролировать не только свое время, но и финансы и, что самое важное, не сумел вовремя распорядиться здравым смыслом.

Время точно такая же валюта, как деньги. Потратишь зря, растеряешь, не уследишь — считай, что обанкротился. В этой жизни все необходимо контролировать. Иначе тебя найдут на автобусной остановке предрассветным зимним утром, а твои руки придется поливать кипятком, потому что за ночь они вмерзнут в лед на тротуаре. Я сам не видел, но мама рассказывала. Ужасное, должно быть, зрелище.

В мире все конвертируется. Время, деньги, мозги — все это можно обменять на жизнь. На нормальную, адекватную жизнь. Денег у меня немного. Пенсии по инвалидности хватает, чтобы покупать еду, оплачивать интернет и иногда баловать себя шоколадными конфетами. Мозги вроде бы есть. А вот время — главный фактор риска. Его невозможно заработать, его нельзя обменять на что-то или даже выпросить или украсть. Время неумолимо убегает. И это меня беспокоит больше всего.

***
Два года назад я переехал в большую и солнечную квартиру. Я не ждал никакого наследства, но оно свалилось, как снег на голову. Пришлось потратить две недели чистого времени, чтобы оформить необходимые документы и въехать. В квартире пахло старостью.

Никто сюда не приходил с тех пор, как бабушка умерла. Я же ее не видел с того момента, как пошел в девятый класс и купил себе первый таймер. Не до бабушки стало. Это лишние сорок минут дороги в обе стороны! Поэтому смутно помнил ее лицо. А сейчас передо мной висела на стене ее старенькая фотография. На ней была изображена женщина в возрасте, тонкобровая, большеглазая, с узким, острым подбородком. Я не ассоциировал ее с мамой моего отца. Мне не нравился запах, застывший в квартире. Помню, я поставил таймер на час двадцать и тщательнейшим образом вымыл все, до чего смог дотянуться, проветрил квартиру и выбросил множество разнообразного старого хлама — из всех шкафов, из антресолей, из-под кроватей, из тумбочек, полок, коробок, ваз и с балкона.

Врач, у которого я обследовался по настоянию мамы раз в две недели, как-то сказал, что с момента переезда я начал все больше и больше погружаться в себя. Наверное, не спорю. Погружение в себя — это хороший способ сэкономить уйму времени. К врачу я перестал ходить месяц назад. С тех пор как решил, что мне больше не надо покидать пределов квартиры.

***
Давайте я попробую объяснить. Дети современного мира лучше всего понимают сравнение с деньгами, поэтому вот вам денежный эквивалент.

Аноним 22.10.2015

Начало моей истории более чем тривиально — вечно занятая мама, оставляющая нас с братом у бабушки, живущей в одиночку в частном доме и наполнившей наше детство воспоминаниями о походах на близлежащую речку, вкусностях с грядок и прочими прелестями детства, далекого от города.

В одном из этих воспоминаний я просыпаюсь у бабушки рядом с братом (а у бабушки мы спали вальтом), быстро натягиваю свою одежонку и, проходя мимо кухни, здороваюсь с подкидывающей в печурку дрова бабушкой. Выхожу на улицу, умываюсь (водопровод имелся, налаженный еще дедом из скважины на участке, но уж слишком глупым считалось включать насос только ради того, чтобы умыться поутру) и, вытираясь, замечаю, что бабушка уже на своих грядках, рассматривает, не приключилось ли с ними чего за дождливую ночь. Захожу обратно в дом — а надо сказать, что путь туда один и ведет он через веранду, длинную прихожую (которая могла стать вообще отдельной комнатой, но из-за сквозившего там холода стала просто огромной прихожей), — переодеваю тапки, прохожу на кухню и говорю бабушке «спасибо» за чай и печенье, которые она тут же поставила передо мной.

Только минуты через две в моей детской головушке начался интенсивный поиск объяснений. Я посмотрел на бабушку, которая теперь рвала газеты — ничего странного. Подошел к окну, посмотрел на грядки — и там бабушка. Не то чтобы я испугался, но тогда, благодаря походам в библиотеку, я часто читал журнал «НЛО», и когда я в окно увидел еще одну бабушку, мне сразу представилось, что какая-то из них тут с целью меня похитить.

Набравшись смелости, говорю той бабушке, что со мной в доме и рвет газеты: «Кто-то похожий на вас на грядках с капустой» (к бабушке мы с братом обращались только на «вы»). Бабушка перестает тихонько подпевать радиоточке, совершает рывок к двери, закрывает её на шпингалет и, подходя к кухонным окнам, зашторивает их. А мне почему-то становится смешно — ребенок ведь, казалось смешным, что бабушка не знает, что добро всегда побеждает и потому надо лишь выйти и наподдать, кто бы это ни был. Бабушка затягивает молитву и крестится перед иконой в углу. А в прихожей звуки шагов и тяжелый стон, какой всегда бывал, когда бабушка меняла свои старые сапоги на домашние тапки. И характерные приближающиеся звуки — шлепанье тапочек о покрашенный дощатый пол. На бабушке нет лица, она лишь шепчет слова заученной молитвы, а я с бравадой в голове вспоминаю детские рассказы и разнообразные книги, где все хорошо кончалось, и иначе, значится, быть не может и со мной.

Звуки шлепанья затихают у двери, слышится попытка её открыть (лязг шпингалета). А потом бабушкин голос: «Ваня, Вова, прекратите глупые шутки. Откройте дверь, я вам клубники с малиной собрала». Бабушка берет меня за руку, ведет к спящему брату и садится перед заложенным камином, на возвышении которого покоится основной иконостас.

Аноним 22.10.2015

В середине 90-х решила я создать свой строительный бизнес, благо образование позволяло. Открыла я свою фирму по установки окон, стеллажей, витражей из алюминиевого профиля. И дело пошло. Образовалась у меня бригада крепкая из молодых парней-монтажников, все ответственные и не пьющие. Сама я и план работ составляла, и на объекты ездила, и с заказчиками встречалась — короче, пахала по 12 часов в сутки. Заказы, а с ними и деньги, посыпались как из рога изобилия. Было мне тогда 35 лет. Детей, правда, не было, не получалось, да и муж… Муж мой был из разряда людей «где бы ни работать, лишь бы не работать». Трудился он на фирме кладовщиком. Обязанности его сводились к тому, чтобы с утра выдать материал на заказ, а к вечеру собрать материал на завтра. Но он и здесь не справлялся — то потеряет что-нибудь у себя на складе, то поломает.

Прошло пять лет. Фирма процветала вовсю. Я прекрасно понимала, что муж мой не работает — ленивый, безответственный. Деньги как пошли большие, он и рад их тратить, любил пообедать в ресторанах да одеться подороже, а работать не хотел совсем. То нога у него болит, то рука, то спина ломит. А прибыль от фирмы делили поровну, хоть он и 10% от этих денег не отрабатывал. Я просто стала его ненавидеть. Мало того, что он вечно от работы отлынивает, так еще и придя домой часов в девять вечера, я вставала к плите, хотя он приходил иногда и в три часа дня с работы. И как-то мне все это надоело, я и предложила развестись, отдать ему половину стоимости фирмы, машину и комнату в общежитии купить. Отказался. Через какое-то время опять предложила — опять отказался. Ну а когда предложила в третий раз, он встал подошел ко мне и как даст под дых! Я согнулась, дышать не могу, а он мне кулаком в бок ударил. Упала, лежу, ртом воздух хватаю. Он наклонился и шепчет зло:

— Что, захотела откупиться от меня? Мне тысячи подсунуть, а сама миллионы загребать? Еще раз про развод заговоришь — я тебе все мозги вышибу или прирежу.

Ой, как я тогда испугалась! Меня ведь за всю жизнь и пальцем никто не тронул. Расплакалась. Схватила ключи от машины и за порог. Села в машину, слезы текут — куда ехать, кому жаловаться? Родители мои умерли, еще когда 20 лет мне было, ни бабушек, ни дедушек не осталось. И вспомнила я про бабу Настю. Это моя двоюродная бабушка, которая жила в деревеньке за 40 километров от города. И была она ведьмой. Настоящей ведьмой, которую все в этой деревне боялись. Мне об этом рассказывала еще мама. С родителями мы навещали ее раз в год — продукты привозили, лекарства. После смерти родителей съездила я к ней как-то, но бабушка в дом меня не пустила, взяла сумки с гостинцами и сказала: «Езжай домой. И не приезжай пока, сама поймешь, когда надо приехать». Вот и настал этот момент, подумалось мне. Если честно, я тогда сомневалась, что жива еще баба Настя, ведь по моим подсчетам ей должно было быть лет 100 уже. Но единственная родная душа на всей земле.

Аноним 22.10.2015

В конце четвертого курса меня выставили из общежития за пьяную ссору с комендантом. Во время срочных поисков недорого жилья мне подвернулся неплохой вариант с коммунальной квартирой недалеко от университета. Недолго думая, я отдал последние деньги за скромную комнату, в которой не было ничего, кроме кровати. Выбирать не приходилось, я был рад тому, что не остался на улице.

Трое соседей по коммуналке — двое мужчин и женщина — оказались одинокими пожилыми людьми. Жили в той квартире они уже довольно давно и дружно, поэтому походили на одну семью.

Егор Степаныч, бывший баянист сельского дворца культуры, был у них заводилой. Периодические совместные ужины с приглашенными гостями — ровесниками моих соседей — часто заканчивались танцами под баянную музыку. Я охотно соглашался ужинать вместе с ними, но после того, как наедался, делал вид, что мне надо заниматься уроками, и уходил в свою комнату, потому что смотреть без тоски на эти кухонные гуляния не мог.

Через пару минут в мою дверь могла постучать Раиса Васильевна, другая соседка, принести на тарелке колбасную нарезку и попросить разрешения еще немного пошуметь на кухне. При этом она лукаво подмигивала, и от нее исходил запах сливовой настойки, которой мои немолодые соседи иногда любили побаловать себя. Раиса Васильевна была, что называется, прикольной бабушкой. Раньше она работала редактором какого-то журнала, поэтому была знакома с самыми разными людьми. Многие из них до сих пор поддерживали с ней хорошие отношения и регулярно заходили в гости. Всех своих друзей она называла корефанами. Она и меня так звала.

Самым серьезным соседом был Анатолий Витальевич. В отличие от Егора Степановича и Раисы Васильевны, после выхода на пенсию он продолжил работать. Вахтером в детской художественной школе. Несмотря на всю внешнюю солидность и важность, которую он придавал своей походке, Анатолий Витальевич мог быть довольно душевным человеком, особенно после двух бокалов сливовой настойки.

Все трое относились ко мне очень хорошо. Поначалу я старался избегать общих ужинов и разговоров на старческие темы, но потом просто влюбился в пиры, устраиваемые Раисой Васильевной, и не заметил, как стал частью коммунальной семьи. «Эй, корефаны, кто есть собирается — милости прошу!» — кричала она из кухни. Первым обычно приходил Егор Степаныч. Потом подтягивался Анатолий Витальевич, деловито усаживался за свой стул и заворачивал полотенце за ворот рубашки. Мне иногда требовалось персональное приглашение: у себя в комнате я часто сидел в наушниках и ничего не слышал. Приходил кто-нибудь из гостей — я неизменно ссылался на уроки и шел к себе в комнату во избежание расспросов о том, когда же я, наконец, найду себе невесту. Через какое-то время ко мне по привычке заходила Раиса Васильевна, приносила на тарелке колбасную нарезку с хлебом, будто я ничего не ел, дышала на меня сливовой настойкой и, как всегда, просила прощения за то, что они шумят на кухне.

Ki Krestovsky 22.10.2015

Вы когда-нибудь хотели, чтобы ваша жизнь изменилась? Внезапно, резко, навсегда и к лучшему?

Я очень этого хотел. И знаете, мое желание сбылось. С меня можно писать шаблонного персонажа американских фильмов — я был полунищим наркоманом на грани смерти, а сейчас владелец клуба боевых искусств, кандидат в мастера спорта, денег куры не клюют, квартира на 12-м этаже в новостройке… ну вы поняли, в общем. К веществам больше не притрагиваюсь и даже не пью. Покуриваю, правда, по ночам — бывают такие ночи, когда ложиться спать слишком страшно, а сил ни на что другое не хватает.

Если вы думаете, что причиной перемен стало какое-нибудь счастливое событие или прозрение а-ля «что-я-делаю-со-своей-жизнью», то ни хера подобного. Может, и бывают счастливчики, вылезающие из наркотической ямы такими способами — увы, это не мой случай. В 21 год я уже смирился с мыслью, что через несколько лет сдохну от передоза в какой-нибудь подворотне, но в глубине души страстно желал избежать такого жалкого конца. Желать желал… и ничего больше не делал. Ждал какого-нибудь чуда, «волшебного пенделя», который выкинул бы меня за пределы круга «стимулы-транки, транки-стимулы» (к тому времени я уже вообще забыл, как можно жить без этого дерьма).

И чудо случилось.

Когда не можешь жить без наркоты, наркота становится твоей жизнью. Поэтому я жил, дышал (в прямом смысле) и зарабатывал тоже наркотой. Это удобно, у тебя на подхвате всегда есть несколько барыг, на безрыбье не останешься. Производством я никогда не занимался (по химии твердая двойка), а потому служил на побегушках — искал покупателей, доставлял товар и так далее.

Несмотря на разъебанную нервную систему и скелетоподобную фигуру, я ухитрялся сохранять приличный внешний вид. Всегда гладко выбритый, опрятно одетый, я больше походил не на торчка, а на голодного студента. Из-за этого мне частенько перепадала работа курьера-дальнобойщика. Задача состояла в том, чтобы перевезти «дерьмо» из одного города в другой, не спалившись. После двадцати с лишним ходок я стал настоящим виртуозом, своего рода профи в этом деле. Моей специальностью были дальние и сложные доставки с множеством пересадок.

Как-то раз мне подкинули плевый заказик, за который обещали щедрую «похвалу». Доставить надо было приличную пачку порошка в Десногорск. Шесть часов на автобусе прямым ходом, сам город — забытая жопа мира, никакой тебе охраны и проверки. Ха! Для меня это было что-то вроде развлекательной прогулки, и я с радостью принялся за дело. Смущало одно — хули так шикарно «благодарят» за такую легкую задачу?

Приехал я на место, загнал товар, рассчитался и только тогда понял, в чем подвох. Я прибыл в Деснарь поздно вечером, а следующий автобус отходил только в шесть утра. Следовательно, ночку предстояло провести в городе. Стояла середина января, морозы лютые, а Десногорск — это полная дыра. Там в прямом смысле некуда пойти.

Александр Варго 22.10.2015

Старушка лет семидесяти громко пукнула и, улыбаясь беззубым ртом, прошла на кухню. Засаленный халат, накинутый на выцветшую ночную рубаху, пропах потом и кошачьей мочой. Но женщина не замечала ни запаха, ни беспорядка вокруг. Не замечала уже лет десять. С тех пор как умер муж.

Все во дворе считали бабку Клаву странной.

На улицу она выходила редко. Соцработники приносили ей продукты и пенсию. Все бы хорошо, но… Но тот, кто единожды попадал в квартиру к бабке, возвращаться туда не хотел ни за какие коврижки.

Женщина вошла в кухню. Под ногами, громко урча, крутились кошки.

— Что, мои хорошие? Что, мои пушистики? Щас мамочка вас покормит. — Старушка открыла холодильник и достала маленькую кастрюлю, покрытую жиром и грязью. — Сейчас, мои кошечки. Давай, давай, Матильдочка, давай, детка.

Бабка Клава взяла большую белую с черным пятном на спине кошку и посадила ее на стол. Села сама, открыла кастрюлю, подцепила пальцем что-то серое и слизнула.

— Ммм, вкуууснооо! На-ка, попробуй. — Она зачерпнула серой гущи всей пятерней и сунула под нос кошке. Та понюхала, лизнула и, фыркнув, спрыгнула со стола. Как только Матильда коснулась грязного линолеума, остальные — рыжие, полосатые и черные — прыгнули на стол. Но тоже нюхали, лизали и следовали примеру Матильды.

— Плохие кошки. Не нравится, что мамочка приготовила? Ну, ничего, сегодня эти бездельники поесть принесут. — Женщина облизала руку, а остатки вытерла о халат. — Поедим вкуснятинки.

Баба Клава встала, снова пукнула и улыбнулась. Она всегда улыбалась, когда «пускала голубков». Уж очень ей нравились звуки, издаваемые собственным организмом.

Взяв со стола кастрюльку, она вышла из кухни. Кошки путались под ногами.

— А ну-ка, дайте мамочке пройти.

Кошки громко мяукали в ответ.

— Ну, что вы, кошечки мои? Сейчас этот оболтус из собеса придет. — Старуха подошла к телевизору и грязным пальцем надавила кнопку «пуск». Экран засветился, и она, сев на диван, откинулась на спинку и начала поглощать серое варево рукой из кастрюли. Что не попадало в рот, стекало по подбородку и капало на заляпанную ночную рубашку.

На канале «Спорт» показывали боксерский бой. Два чернокожих боксера прыгали, обмениваясь ударами. Вдруг один из них отправил в нокаут другого, и — бабка Клава подскочила с дивана.

— Так ему! Давай! Добей его! — орала старушка. Из набитого рта полетели куски серой слизи. — Ты видела, Матильдочка? — обратилась она к большой кошке, по-хозяйски развалившейся на диване. Кошка подняла голову и посмотрела на хозяйку. Мяукнула и снова положила морду на лапы.

— Надо же, как он его?! — Бабка попыталась повторить апперкот, но, снова пукнув, уселась рядом с Матильдой.

— Матильдочка, ты видела?

Бой сменили новости. Диктор говорил о достижениях спортсменов, но баба Клава не слушала его.

Аноним 23.10.2015

Людмила шла по улице, пытаясь обходить хотя бы самые большие лужи. Большого смысла это не имело, потому что ноги уже и так безнадежно промокли. И делала она это на автоматизме, особо не задумываясь. В Харькове наступил сезон дождей. Пришла осень и весь город превратился в грустное, тоскливое и пасмурное существо.

Сегодняшний день, как, впрочем, и предыдущие, не задался. Сегодня Люда поняла, что она не нужна. У нее был роман, последняя страница которого сегодня была дочитана. Ее мужчина, пряча глаза, что-то мямлил, пытался объяснять... Люда даже не помнила, что именно он говорил. В ее голове пульсировала фраза: «Я не нужна». Какая уж разница почему? Вот она и не вслушивалась.

Личная жизнь Люды, да и жизнь в целом, не сильно задалась. Карьеры у нее особой не было, была просто работа, на которой просто платили деньги. Семья? Когда-то была семья, но потом все кончилось, и этот период жизни для Люды был как в тумане, как старая кинопленка: вроде бы это были ее воспоминания, ее жизнь, но воспринималось все, как просто история. Увлечений Люда также не имела, внутри нее было пусто — ни интересов, ни целей, ни желаний. Она просто жила. А точнее — ее жизнь шла своим чередом, изо дня в день, из года в год. Сама. Без участия Людмилы.

Этим вечером, с мокрыми ногами, разбрызгивая лужи, тщетно пытаясь не намочить обувь больше, чем есть, Люда шла в кафе.

Кафе называлось «Душа». Оно пряталось в одном из двориков старого Харькова. Никто не знал, когда оно появилось, казалось, что оно было здесь всегда, с момента основания города, как его часть, или душа. Это было своеобразное, ни на что не похожее заведение. Легко было пройти мимо и не заметить его. Ни яркой вывески, ни рекламы, ничего. И посетителей в нем много не бывало. Люда в свое время случайно нашла это кафе. В тот день ей тоже было грустно и тоскливо, и она брела по городу, не разбирая дороги. И вдруг перед ней оказались двери, и вкрадчивый голос (позже выяснилось, что это администратор и одновременно хозяин заведения) произнес: «Мадемуазель принесла грусть?»

Именно так и сказал. «Принесла грусть». Не «здравствуйте», «не проходите». ПРИНЕСЛА ГРУСТЬ. И это было сущей правдой. У нее действительно была грусть и... да, она ее несла по городу, и получается, что донесла.

Своеобразность кафе «Душа», в котором Люда тогда пробыла до самой ночи, заключалась во многом. Во-первых, как только посетитель ступал за порог, у него возникало ощущение, что он пришел в гости, причем к очень близкому человеку, в место, где его поймут, где даже не нужно объяснять, что случилось, потому что поймут и так, без слов. Во-вторых, посетитель (гость — здесь всех посетителей называли не иначе как «гость») ничего не решал. Ни в каком зале он сядет, ни что будет заказывать.

Залов было пять: летом всех отводили на площадку с натянутым тентом, столиками вокруг маленьких фонтанчиков и перегородками, увитыми цветами.

Аноним 28.10.2015

В тот февральский холодный вечер, вернее даже сказать, в холодную февральскую ночь я мерз на автобусной остановке на трассе и ждал последнюю 104-ую маршрутку на 23:40, идущую до моего района. Маршрутка минут через 5 должна была появиться, поэтому, чтобы не окоченеть окончательно, я изъял из портсигара папиросу и жадно закурил — горячий дым позволяет замедлить процесс замерзания в наши сибирские морозы.

Затяжка, еще затяжка. Отбрасываю полый картонный мундштук и вижу, как с перпендикулярной улицы выворачивает маршрутка. Я поднимаю руку и захожу в салон, доставая из кармана мелочь на проезд. Маршрутка шла пустая, как всегда в это время, только сзади сидел какой-то парень, а посередине салона дремала в наушниках женщина лет 40-45. Я последовал ее примеру, достал наушники и задремал, ибо до моего района ехать 40 минут, а еще 20 идти пешком до дома.

Внезапно я проснулся от небольшого толчка. Оглянулся и натуральным образом офонарел. Все сидячие места, кроме одного в конце, были заняты, а рядом со мной стояла какая-то бабулька. В моей голове смешалось сразу много мыслей, мол, откуда вообще столько пассажиров в такое позднее время?

Тем не менее, место бабушке я решил уступить, а сам пересесть, ведь старшим нужно помогать. Бабуся в конец маршрутки, на верхнее сиденье вряд ли заберется. Только начал подниматься, старушка тут же толкает меня и я падаю обратно. Она сказала с ноткой злобы в голосе:

— Сиди внучек, тебе далеко ехать, а мне скоро выходить.

Я воспитан хорошо, поэтому предпринял еще пару попыток уступить место. Реакция та же. Видимо, бабушке было настолько неудобно, что ей уступают место, что с силой, нетипичной для людей с такой комплекцией, уговаривала меня сесть и не беспокоиться.

В итоге, мне самому сидеть надоело, я очень резко встал. Бабушка крепко вцепилась в меня, пытаясь усадить, но я ее сам усадил в кресло и отошел подальше, решил постоять. На меня стали смотреть пассажиры злым и колким взглядом.

Странное дело, маршрутка ехала фиг знает где, хотя, по идее, я уже должен был нестись по просторам Кемерово. Не было ни остановок, ни ориентиров, лишь лес и поля по сторонам дороги. Тут я начал соображать, что творится что-то неладное. Много пассажиров в такой поздний час, непонятная дорога, странная бабуся.

В момент этих раздумий все пассажиры поднялись и направились к выходу. А, быть может, и ко мне. Я ведь около выхода стоял. Пассажиры окружили меня, столпившись на площадке. Тут какая-то девушка подходит ко мне и говорит:

— Сейчас наша, готовьтесь на выход.

В этот момент за окном промелькнула синяя табличка — километраж, которую, благодаря огням маршрутки, я разглядел. Там было написано: «КЛАДБИЩЕ 1». Сказать, что я похолодел, значит ничего не сказать. Стало страшно. Взгляд упал на аварийный молоток, которым разбивают стекла в случае аварии.