Тема :
Яна Петрова 12.10.2015

02.02.10, на четвёртый год обучения на факультете психологии, меня посетила потрясающая идея. Если быть совсем точным — только тень, набросок того, что может...

Хотя, для частоты эксперимента я не опережал события и на несколько дней погрузился в пристальное ознакомление с историей психологической мысли. Не то что бы этот предмет был мне в новинку, но я должен был освежить память и убедиться в оригинальности своих идей.

Не прошло и недели, а я уже мог поздравить себя с первой крошечной победой! За столько лет никому не пришло в голову развернуть психотерапию в подобном направлении — даже не верится!

Травмирующие воспоминания, порождающие разрушительные сценарии и страхи — те вещи, которые нельзя ампутировать, как злокачественную опухоль — они навсегда отпечатываются в памяти, продолжая отравлять существование человека.

На данный момент наиболее эффективными в психотерапии, вне зависимости от выбранного подхода, считаются принятие и последующая адаптация личностью своего опыта. То есть в качестве обязательного этапа предполагается встреча клиента лицом к лицу с проблемой и честное признание самому себе в её существовании. Это ключевой, поворотный момент в существующей парадигме терапии — личность начинает освобождаться, разрешая себе иметь не идеальное прошлое.

Образно говоря, не имея возможности избавиться от скелета в шкафу, человек устраивает ему достойные похороны — закапывает в саду и венчает погребение мемореальной доской. Теперь всё на своём месте — в шкафу висит одежда, а все призраки прошлого покоятся с миром.

Здоровая личность даёт себе право быть собой. Но ведь именно необходимость быть собой невыносима для клиента. Он приходит к терапевту и на любую жалобу слышит примерно следующее: «Да вам было тяжело, да немалая часть отвественности лежит на вас, да с вами обошлись жестоко. НУ И ЧТО? Живите дальше!» Так и хочется добавить: «Грехи отпущены!» Та же самая исповедь, только светская.

Всё это полумеры, пластыри, костыли, заставляющие клиента подружиться с персональными кошмарами, которые невозможно ЗАБЫТЬ. Более того, попытки забыть, стереть из памяти вредят и всегда сопровождаются побочными невротическими эффектами. Что неудивительно, ведь здание личности полностью складывается из кирпичей опыта и становится шатким, если попробовать убрать часть конструкции.

А если заменить всю конструкцию целиком? Построить новое здание? Что если полностью «ампутировать» старую и пересадить клиенту другую личность, с прошлым в котором просто не существует тех самых болезненных воспоминаний?

Естественно, придётся оставить часть информации необходимую для плавного вхождения новой личности в социум. Профессиональные знания, например. Но полностью извлечь из них всю «заражённую» индивидуальную составляющую и заменить её на здоровую — создать новые привязки к местам и событиям.

Мария 18.10.2015

Осень того года выдалась необычайно холодной. Погода стояла мерзкая, слякотная, одним словом, отвратительная.

Я рисовал понятные только мне узоры на запотевшем стекле нашего новенького автомобиля, который мчался по мокрой дороге, то и дело подпрыгивая на кочках. Настроение присутствующих соответствовало погоде, да и повод поездки был самый что ни на есть печальный — умер мой дедушка. Мне же в силу возраста понятие смерти было еще не знакомо, всей его трагичности я не понимал, как и не понимал, почему на меня время от времени без повода спускают собак.

В день похорон небо тоже было затянуто тучами. Детей (меня, старшую сестру и пару родственников) оставили дома, поэтому мы жгли во дворе опавшие листья. Я возился в луже и уже изрядно замерз, когда сестра отправила меня в дом. Скинув ботинки на пороге, я, шмыгая носом, стал бродить по комнатам, осматривая излюбленные дедушкины места. Его место за столом, где он часто держал меня на коленях и кормил из ложки супом, потому что по-другому я супы есть отказывался. Его кровать по соседству с бабушкиной, его кресло перед телевизором. Вот кресло-то меня и насторожило.

Старенький телевизор, который принимал только один канал, стоял на тумбе в углу. Дед садился смотреть его в свое кресло посреди комнаты, это было его место. После смерти кресло убрали туда, где оно не мешало бы свободно передвигаться по комнате, но теперь оно снова стояло в середине.

Мне стало не по себе, я заторопился к двери, хотя всем видом старался показать (неизвестно кому), что я ничего не заметил и уж тем более не испугался. В дверях столкнулся с ребятами, это и вернуло меня в сознание. Пока сестра возилась на кухне, разогревая чай, я ни на шаг не отходил от нее. А вечером, когда дома все собрались, кресло уже стояло на своем новом месте.

Я проснулся ночью от озноба. Разбудил маму и перебудил, наверное, всех обитателей дома. Меня напоили чаем и пилюлей, которая нашлась не без труда (у бабушки было все, кроме жаропонижающего).

Утром я бы проспал до обеда, если бы мама не разбудила меня. Родственники уехали рано утром, а родители, сестра и бабушка собирались на рынок. Конечно, меня с собой брать никто не собирался, поэтому все уже стояли в куртках, а отец заводил машину во дворе. Никакие мои уговоры на маму не подействовали, я остался дома один.

Я ушел в себя со своими мыслями, но характерный звук моего пустого живота вернул меня в реальность. Закутавшись в одеяло, выбрался с кровати и прошел на кухню. На столе меня ждал завтрак, чай еще не остыл. Схватив стакан, я направился по своему обыкновению к телику, ведь есть за столом в мои привычки не входило, как и у всех современных детей. Но замер на пороге.

Кресло вновь находилось в центре комнаты. Теперь я был уверен, никто бы не стал намеренно его туда передвигать. Не помню, как вернулся за стол, но теперь я уже словно был приклеен к стулу.

Oriella 19.10.2015

18 — 19.11.2013

Раньше я и представить себе не могла, что конец света можно не заметить.

Точнее, даже не так. Я никогда не думала, что я не замечу признаков того, что надвигается что-то страшное. Считала, что уж кто-кто, а я точно не пропущу ни одного предупреждения — не зря же я перечитала в свое время уйму постапокалиптических историй и пересмотрела миллион, наверное, фильмов о глобальных катастрофах.

Правда, не думала я и о том, что к тому моменту, когда он действительно придет, мне будет совсем не до него. Это прежде я не вылезала с сайтов, на которых обсасывались подробности теорий, доказывающих, как скоро наш мир может обрушиться по кирпичикам — убери один, остальные посыплются сами.

Сейчас приоритеты сменились. Когда сидишь дома с ребенком и должна при этом еще как-то выкручиваться — рассчитывать не на кого, декретных не хватает, а расходов стало куда больше, не до фантазий о конце света. Конец света кажется обычным, каждодневным явлением.

То есть, мне так казалось до тех пор, пока меня грубо не ткнули носом в суровую реальность и я не поняла, что мой личный ад не дотягивал даже до Лимба, не говоря уж о девятом круге… Теперь, когда мы все оказались в аду, мне есть с чем сравнивать.

Накануне того дня, когда все началось (во всяком случае, для меня), мне как раз прислали на почту какой-то очередной фрилансерский текст из раздела «подготовьте-к-печати-как-можно-быстрее-он-был-нужен-еще-вчера». Жуткая графомания, если честно — я всегда удивлялась, как кто-то может такое печатать, даже за деньги, но… за это платили, так что к качеству текста старалась не придираться, даже издевательские комментарии, сочинившиеся сами собой, из примечаний вычищала. К чему обижать того, кто платит тебе деньги?

Приводила нестройный ряд предложений в божеский (относительно, конечно — если сравнивать конечный продукт с богами, на ум приходит скорее Гефест и никак не Аполлон) вид, и отсылала заказчику. Старалась — в срок.

А вечером я обнаружила, что Сонька разболелась — лицо красное, лоб горячий. Я всю ночь протанцевала у ее кровати, успокаивая, отмеряя ложечкой желтый детский парацетамол, а с утра, когда вызвала врача, была слишком усталой, чтобы среагировать на то, что и у докторши вид тоже не цветущий. Просто постояла рядом, выслушала и записала рекомендации и проводила девушку с посеревшим измученным лицом к двери, пропустив мимо ушей ее жалобы на то, что вызовы следуют один за другим и все их отделение просто зашивается — из дома выдернули даже тех, у кого был законный выходной…

Днем у меня хватало забот и без того, чтобы думать о словах доктора. У меня перед глазами был свой больной ребенок, о котором нужно было заботиться, и времени думать о других жертвах осенних простуд не было. Круговерть дел. Ни минутки свободной.

Astreya777 19.10.2015

Я знала, что там нельзя купаться. Для идиотов даже поставили табличку, где красным по белому вывели «Купаться запрещено!» Но когда меня останавливали запреты? Мы всю жизнь ходили на этот пруд, и никакие таблички не могли меня удержать. И Машкины жалкие возражения — тоже. Неужели, раз в жизни вырвавшись в отпуск в родную деревню, я не прыгну с тарзанки в самую середину пруда? И не уговорю сделать то же самое Машку? Да ладно!

Наша скромница, с волосами, вечно стянутыми на затылке в крысиный хвостик, тихо щемилась на бережку, пока я весело бултыхалась. Брать на слабо ее было бесполезно, а потому я с ходу надавила на совесть и радостный факт встречи старых подруг. Еще бы — в последний раз мы с ней виделись на выпускном. Причем здесь же. Она сидела тогда зареванная в своем красном платье с нелепым длинным шлейфом, которое сидело на ее костлявой фигуре, как на корове седло. Страдающая по поводу того, что первый парень на деревне и в классе Лешка Полусонкин весь вечер обжимался по углам с первой же красавицей класса Веркой Мартыновой. Не сложилось сразить его наповал своим внезапным преображением. Хрустальная мечта Золушки разбилась о пошлую реальность: как она была щербатой сутулой Машкой Зайцевой, так ею и осталась. Я притащила с собой Кольку Смирнова и бутылку вина совсем для других целей, но женская солидарность взяла верх, и Колька отправился искать утешения в другом месте. А мы так и просидели под деревом, с болтающейся на нем тарзанкой, терзая бутылку прямо из горла, то заливаясь пьяными слезами, то безумно хохоча над чем-то понятным только нам. Расстались мы под утро довольные друг другом, на целых восемь лет.

Теперь она сидела под деревом, а веревка раскачивалась над ее головой словно виселица, скрипя под моим весом. Похоже, годы Машку законсервировали: складывалось такое ощущение, что мы виделись только вчера — тот же хвост и те же кривые зубы. По-моему, даже выцветшая футболка, обтягивающая худые плечи, осталась прежней. Машка задумчиво улыбалась, щурясь на заходящее солнце. Она почти ничего не рассказывала о себе, лишь тихо кивала в ответ на мои разглагольствования.

— Ну все, твоя очередь, — я плюхнулась на траву и потянулась, нежась под закатными лучами.

— Может, не надо? — зрачки ее расширились, а на лице отразилась паника.

— Ничего не знаю, — я махнула рукой. — Давай, давай уже!

Машка осторожно стянула джинсы и полезла на дерево. И повисла на тарзанке, поджав ноги и вцепившись в веревку.

— Трусиха! — я придала ей ускорение пинком. Машка тонко запищала и вцепилась в веревку еще крепче. — У-ух!

И она, нелепо взмахнув руками, плюхнулась в воду недалеко от берега. Я снова улеглась на траву, забыв о клуше Машке, сонно мечтая о возвращении домой к банке парного молока…

Очнулась я от своих грез минут пятнадцать спустя, когда внезапно осознала, что не слышу машкиного нытья по поводу моей черствости и бездушности.

Максим Кабир 21.10.2015

Сергей кончил и почти сразу же уснул. Таня, все еще ощущая внутри себя неудовлетворенное до конца пульсирование, села на кровати и спустила ноги на пол.

Холодный линолеум неприятно обжег босые пятки. Небольшой облезлой батареи не хватало, чтобы согреть просторную залу «сталинки», и на чувствительной коже Тани выступили мурашки. Храп Сергея окончательно отрезвил ее от слишком быстро закончившейся близости, а далеко не комнатная температура выветрила алкоголь. Зябко поеживаясь, она огляделась по сторонам.

Единственным источником света был фонарь за окном, и его расплывшийся желток превращал комнату в больничную палату без единого признака уюта. Вся мебель — кровать да принесенный из кухни стул, причем кровать стоит не у стены, а в самом центре комнаты.

В детстве Таня ни за что бы не уснула на такой кровати. Она всегда подбиралась к настенному ковру, чтобы во сне рука не свесилась с постели, туда, где до нее могут добраться существа, обитающие под кроватью. И сейчас, в двадцать три года, она вряд ли сможет заснуть здесь без ста граммов. Но водку они выпили, Сергей захрапел, и теперь ей придется свыкаться с этой квартиркой.

Таня нащупала в темноте мужскую футболку и натянула на себя. Поискала ногами тапочки. Ступня врезалась в стул, и он едва не перевернулся со всем, что на нем стояло: пустой бутылкой из-под «Хортицы», тарелкой с поржавевшими яблоками, банкой с недоеденной килькой. Девушка успела подхватить накренившуюся бутылку и по собственной реакции убедилась, что трезва.

И что же ей делать, трезвой, одинокой и замерзшей, в этом доме?

Сергей, конечно, соврал, что переехал сюда после смерти бабушки. Он вообще не жил здесь, иначе как объяснить отсутствие гардероба с его одеждой, компьютера с телевизором и вообще половины вещей, необходимых нормальному человеку? Таня догадалась, что с того дня, как бабушку вынесли отсюда ногами вперед, квартира пустует, а Сергей использует ее лишь для свиданий с девушками. Кровать для недолгого секса, и стул, чтобы поставить на нем водку, — что еще надо живущему у родителей двадцативосьмилетнему парню?

С Сергеем она познакомилась на дискотеке полтора месяца назад. Все как обычно: танцы, коктейли, провожание домой. Она не планировала продолжать с ним отношения, но случилось непредвиденное: прямо у ее подъезда Сереже позвонили из дома и сообщили, что бабушка умерла. Он не выглядел особо опечаленным, но Таня решила перезвонить через несколько дней и узнать, как он. С тех пор они встречались три раза в неделю. В основном молча гуляли по улице — Сергей не отличался разговорчивостью. Когда похолодало, он пригласил ее к себе, то есть в квартиру покойной бабки. Несколько раз она пила с ним водку на этой кровати, а потом они, захмелевшие, занимались сексом, но всякий раз она уходила домой на ночь.

Александр Матюхин 21.10.2015

Мне просто не нравится тратить лишние минуты. Может быть, для вас жизнь — это нечто эфемерное и гипотетически бесконечное, но я так не считаю. Моя жизнь состоит из минут. И они, знаете ли, очень быстро уходят. Особенно когда не умеешь адекватно ими распоряжаться.

Мой отец пропил двухкомнатную квартиру: он не мог контролировать не только свое время, но и финансы и, что самое важное, не сумел вовремя распорядиться здравым смыслом.

Время точно такая же валюта, как деньги. Потратишь зря, растеряешь, не уследишь — считай, что обанкротился. В этой жизни все необходимо контролировать. Иначе тебя найдут на автобусной остановке предрассветным зимним утром, а твои руки придется поливать кипятком, потому что за ночь они вмерзнут в лед на тротуаре. Я сам не видел, но мама рассказывала. Ужасное, должно быть, зрелище.

В мире все конвертируется. Время, деньги, мозги — все это можно обменять на жизнь. На нормальную, адекватную жизнь. Денег у меня немного. Пенсии по инвалидности хватает, чтобы покупать еду, оплачивать интернет и иногда баловать себя шоколадными конфетами. Мозги вроде бы есть. А вот время — главный фактор риска. Его невозможно заработать, его нельзя обменять на что-то или даже выпросить или украсть. Время неумолимо убегает. И это меня беспокоит больше всего.

***
Два года назад я переехал в большую и солнечную квартиру. Я не ждал никакого наследства, но оно свалилось, как снег на голову. Пришлось потратить две недели чистого времени, чтобы оформить необходимые документы и въехать. В квартире пахло старостью.

Никто сюда не приходил с тех пор, как бабушка умерла. Я же ее не видел с того момента, как пошел в девятый класс и купил себе первый таймер. Не до бабушки стало. Это лишние сорок минут дороги в обе стороны! Поэтому смутно помнил ее лицо. А сейчас передо мной висела на стене ее старенькая фотография. На ней была изображена женщина в возрасте, тонкобровая, большеглазая, с узким, острым подбородком. Я не ассоциировал ее с мамой моего отца. Мне не нравился запах, застывший в квартире. Помню, я поставил таймер на час двадцать и тщательнейшим образом вымыл все, до чего смог дотянуться, проветрил квартиру и выбросил множество разнообразного старого хлама — из всех шкафов, из антресолей, из-под кроватей, из тумбочек, полок, коробок, ваз и с балкона.

Врач, у которого я обследовался по настоянию мамы раз в две недели, как-то сказал, что с момента переезда я начал все больше и больше погружаться в себя. Наверное, не спорю. Погружение в себя — это хороший способ сэкономить уйму времени. К врачу я перестал ходить месяц назад. С тех пор как решил, что мне больше не надо покидать пределов квартиры.

***
Давайте я попробую объяснить. Дети современного мира лучше всего понимают сравнение с деньгами, поэтому вот вам денежный эквивалент.

Аноним 22.10.2015

Начало моей истории более чем тривиально — вечно занятая мама, оставляющая нас с братом у бабушки, живущей в одиночку в частном доме и наполнившей наше детство воспоминаниями о походах на близлежащую речку, вкусностях с грядок и прочими прелестями детства, далекого от города.

В одном из этих воспоминаний я просыпаюсь у бабушки рядом с братом (а у бабушки мы спали вальтом), быстро натягиваю свою одежонку и, проходя мимо кухни, здороваюсь с подкидывающей в печурку дрова бабушкой. Выхожу на улицу, умываюсь (водопровод имелся, налаженный еще дедом из скважины на участке, но уж слишком глупым считалось включать насос только ради того, чтобы умыться поутру) и, вытираясь, замечаю, что бабушка уже на своих грядках, рассматривает, не приключилось ли с ними чего за дождливую ночь. Захожу обратно в дом — а надо сказать, что путь туда один и ведет он через веранду, длинную прихожую (которая могла стать вообще отдельной комнатой, но из-за сквозившего там холода стала просто огромной прихожей), — переодеваю тапки, прохожу на кухню и говорю бабушке «спасибо» за чай и печенье, которые она тут же поставила передо мной.

Только минуты через две в моей детской головушке начался интенсивный поиск объяснений. Я посмотрел на бабушку, которая теперь рвала газеты — ничего странного. Подошел к окну, посмотрел на грядки — и там бабушка. Не то чтобы я испугался, но тогда, благодаря походам в библиотеку, я часто читал журнал «НЛО», и когда я в окно увидел еще одну бабушку, мне сразу представилось, что какая-то из них тут с целью меня похитить.

Набравшись смелости, говорю той бабушке, что со мной в доме и рвет газеты: «Кто-то похожий на вас на грядках с капустой» (к бабушке мы с братом обращались только на «вы»). Бабушка перестает тихонько подпевать радиоточке, совершает рывок к двери, закрывает её на шпингалет и, подходя к кухонным окнам, зашторивает их. А мне почему-то становится смешно — ребенок ведь, казалось смешным, что бабушка не знает, что добро всегда побеждает и потому надо лишь выйти и наподдать, кто бы это ни был. Бабушка затягивает молитву и крестится перед иконой в углу. А в прихожей звуки шагов и тяжелый стон, какой всегда бывал, когда бабушка меняла свои старые сапоги на домашние тапки. И характерные приближающиеся звуки — шлепанье тапочек о покрашенный дощатый пол. На бабушке нет лица, она лишь шепчет слова заученной молитвы, а я с бравадой в голове вспоминаю детские рассказы и разнообразные книги, где все хорошо кончалось, и иначе, значится, быть не может и со мной.

Звуки шлепанья затихают у двери, слышится попытка её открыть (лязг шпингалета). А потом бабушкин голос: «Ваня, Вова, прекратите глупые шутки. Откройте дверь, я вам клубники с малиной собрала». Бабушка берет меня за руку, ведет к спящему брату и садится перед заложенным камином, на возвышении которого покоится основной иконостас.

Аноним 22.10.2015

В середине 90-х решила я создать свой строительный бизнес, благо образование позволяло. Открыла я свою фирму по установки окон, стеллажей, витражей из алюминиевого профиля. И дело пошло. Образовалась у меня бригада крепкая из молодых парней-монтажников, все ответственные и не пьющие. Сама я и план работ составляла, и на объекты ездила, и с заказчиками встречалась — короче, пахала по 12 часов в сутки. Заказы, а с ними и деньги, посыпались как из рога изобилия. Было мне тогда 35 лет. Детей, правда, не было, не получалось, да и муж… Муж мой был из разряда людей «где бы ни работать, лишь бы не работать». Трудился он на фирме кладовщиком. Обязанности его сводились к тому, чтобы с утра выдать материал на заказ, а к вечеру собрать материал на завтра. Но он и здесь не справлялся — то потеряет что-нибудь у себя на складе, то поломает.

Прошло пять лет. Фирма процветала вовсю. Я прекрасно понимала, что муж мой не работает — ленивый, безответственный. Деньги как пошли большие, он и рад их тратить, любил пообедать в ресторанах да одеться подороже, а работать не хотел совсем. То нога у него болит, то рука, то спина ломит. А прибыль от фирмы делили поровну, хоть он и 10% от этих денег не отрабатывал. Я просто стала его ненавидеть. Мало того, что он вечно от работы отлынивает, так еще и придя домой часов в девять вечера, я вставала к плите, хотя он приходил иногда и в три часа дня с работы. И как-то мне все это надоело, я и предложила развестись, отдать ему половину стоимости фирмы, машину и комнату в общежитии купить. Отказался. Через какое-то время опять предложила — опять отказался. Ну а когда предложила в третий раз, он встал подошел ко мне и как даст под дых! Я согнулась, дышать не могу, а он мне кулаком в бок ударил. Упала, лежу, ртом воздух хватаю. Он наклонился и шепчет зло:

— Что, захотела откупиться от меня? Мне тысячи подсунуть, а сама миллионы загребать? Еще раз про развод заговоришь — я тебе все мозги вышибу или прирежу.

Ой, как я тогда испугалась! Меня ведь за всю жизнь и пальцем никто не тронул. Расплакалась. Схватила ключи от машины и за порог. Села в машину, слезы текут — куда ехать, кому жаловаться? Родители мои умерли, еще когда 20 лет мне было, ни бабушек, ни дедушек не осталось. И вспомнила я про бабу Настю. Это моя двоюродная бабушка, которая жила в деревеньке за 40 километров от города. И была она ведьмой. Настоящей ведьмой, которую все в этой деревне боялись. Мне об этом рассказывала еще мама. С родителями мы навещали ее раз в год — продукты привозили, лекарства. После смерти родителей съездила я к ней как-то, но бабушка в дом меня не пустила, взяла сумки с гостинцами и сказала: «Езжай домой. И не приезжай пока, сама поймешь, когда надо приехать». Вот и настал этот момент, подумалось мне. Если честно, я тогда сомневалась, что жива еще баба Настя, ведь по моим подсчетам ей должно было быть лет 100 уже. Но единственная родная душа на всей земле.